# Философия как наука: наследие немецкого идеализма в контексте обоснования способов познания

М. Ю. Морозов

## Философия как наука: наследие немецкого идеализма в контексте обоснования способов познания

М. Ю. Морозов.

Аннотация: философия науки сегодня представляет собой многообразно-расчлененную область знания. Исторически она вырастала в русле позитивизма, однако существующие в ней тенденции, отражающие противоречивость самого объекта познания, выводят исследователей за старые методологические рамки, побуждая ставить не решаемые в них проблемы. Сохраняющееся при этом традиционное противопоставление себя классической философской традиции, во многом конституирующее самоидентичность философии науки как области знания, игнорирование классических философских сюжетов отнюдь не делает осмысление науки продуктивнее, а появляющиеся концепции и «открытия» современных философов эмпирического направления нередко представляют собой «изобретение велосипеда». Знание классической философии не отсутствует у них вовсе, однако является чисто формальным и не выходит за пределы того, что Гегель определял как «известное, но не познанное». Между тем, события XX века показывают опасности поверхностного отношения к понятию науки, которое выступает результатом отсутствия фундаментального осмысления. Философская и научная мысль необходимо должна обосновать себя в логике предельных оснований самого бытия, что вряд ли осуществимо без обращения к теории идей и софросины Платона и особенно без усвоения развития понятия чистой науки как способа познания в немецком идеализме. Обращение к этому наследию поэтому должно стать центральным и в философии науки как учебном предмете.

Ключевые слова: философия; наука; диалектика; Гегель; Ильенков; сознание.


Философия, согласно известному гегелевскому определению, есть мыслящее себя мышление. Такое — разумное — мышление не может оставаться некритичным по отношению к своим основаниям. Поэтому разумным было бы, прежде непосредственного обсуждения проблем, вырастающих из обсуждения философии науки как учебного предмета, поставить вопрос о действительных причинах обращения к такой проблематике. Действительных — значит принадлежащих внутренней необходимости самого разворачивающего свои содержательные определения предмета. Причинах, свободных от необходимости внешней, которая может выражаться в праздном интересе сказать нечто по вполне формальному поводу — например, потому что такова тема конференции, интерес участия в которой может быть связан с мотивами улучшения наукометрических показателей, вопросами об аффилиации и т. п. целями, не принадлежащими к существу рассматриваемого дела. Отвлекаясь от подобных вопросов, мы вовсе не хотим умалить их значение в реальности — напротив, в ней они занимают весьма почетное положение — но всему, однако же, свое время и место.

Философия науки как проблема — а, следовательно, и как область исследований, и как учебный предмет — вырастает в пространстве осмысления философского содержания понятия науки как способа познания. Отношение и этого способа к собственно философии, вопрос о философии как (мета-, псевдо-, квази-, пара-) науке и связь ее с наукой опытной, проблема демаркации, сущность и специфика научной рациональности и ее исторического развития — проблемное поле интересующей нас области очень пестро и слишком велико, чтобы попробовать охватить его в подобной эмпирической манере. Одно, впрочем, можно сказать с уверенностью: сегодня, как и в (отдаленном или не очень) прошлом, по всем этим вопросам во взглядах специалистов едва ли достигнуто согласие. Однако некоторое сходство различных позиций увидеть можно — и нагляднее всего это сходство выступает в структуре учебного курса по философии науки, которая давно заменила собой обязательную философскую подготовку для аспирантов. С небольшими вариациями и весьма редкими исключениями, он представляет собой взгляд на развитие науки и философии, который был сформирован в русле позитивизма. С этой точки зрения, берущей свое начало во взглядах О. Конта, наука (не без оснований) мыслится как нечто, стоящее выше философии в иерархии способов познания, как человек стоит выше обезьяны на эволюционной лестнице. В связи с этим можно вспомнить меткое выражение К. Маркса, гласящее, что «анатомия человека есть ключ к анатомии обезьяны». Иными словами, высшее есть полностью реализовавшее свой потенциал низшее, и это последнее можно вполне понять лишь тогда, когда само высшее уже известно. Да и по Гегелю получается, что наука есть высшая истина, к которой приходит дух в результате своей «палеонтологии и эмбриологии».

Здесь диалектика играет с философом науки злую шутку. Наука, которая верно представляется как истина прочих способов познания, остается для него лишь известной, но не познанной: она мыслится эмпирически, как совокупность наблюдаемых, данных в опыте признаков, которые являются абстрактно-общими для форм и способов, методов и процедур различных позитивных, опытных наук. То есть таких наук, в которых сознание сохраняет дистанцию по отношению к своему предмету, не выступает как единое с ним. Позитивизм поэтому сплошь и рядом по уровню постановки и решения познавательных проблем остается на «уровне обезьяны», а его взгляд на философскую классику представляет собой искаженную обратную перспективу, которую несложно представить: и не умеющее лазать по деревьям существо, практически лишенное волосяного покрова для обезьяны, и современный «офисный» человек, не имеющий представления о жизни в крестьянской общине и навыках работы в сельском хозяйстве для средневекового крепостного выглядят одинаково нелепо. Отражение в перспективе такого кривого (в смысле обратной исторической перспективы) зеркала также оказывается превратным, и образ человека начинает кроиться по обезьяньему образу и подобию. Причина, конечно, в том, что в мысли позитивиста, даже честно пытающегося мыслить исторически, господствует рассудочное представление о современности и линейном историческом процессе. «Позже» для него значит «лучше»: куда там старику Гегелю осмыслить квантовую механику! Но обезьяны — сегодняшние современники людей. Они и по нынешний день живут с ними бок о бок, хотя хронологически тот же самый исторический процесс людьми их при этом не сделал. А вот люди, напротив, нередко возвращаются в обезьянье состояние, которое сегодня особенно опасно тем, что эти «новорожденные» обезьяны, в том числе благодаря современной науке, обладают куда более совершенными способами убиения себе подобных, чем гранаты. Например, атомными бомбами.

Именно поэтому важно осмыслить науку с позиции предельных оснований формы мышления как таковой. Оснований, которые даже такому видному мыслителю, как Л. Витгенштейн, представлялись совершенно бессмысленными. И потому выросшая во многом из его «Трактата» неопозитивистская парадигма и рождает из себя раз за разом такие определения науки, которые вызывают справедливый гнев [1]. Действительно, Анисов справедливо и метко указывает на недостатки рассматриваемых им подходов к определению понятия науки; особенно актуально выглядит критика «безразмерных» определений, которые и сегодня широко распространены в учебниках. Но при этом, разделяя критическое отношение Анисова, мы не можем согласиться с ним в отношении предлагаемого подхода, хотя формально он указан точно: это логический способ исследования, а наука — это доказательное выводное знание. Однако логика понимается им абстрактно, вполне в духе формально-аналитической традиции, где ее задача состоит лишь в «прояснении высказываний» и недопущении противоречия в них. К какому «прояснению» это приводит — лучше всего показывает «улучшение» формулировки теоремы Спинозы, которое представлено в указанной статье [1, с. 127]. Поэтому столь важным и оказался «исторический поворот» в эпистемологических исследованиях в середине XX века, связанный с полемиками Т. Куна, И. Лакатоса, К. Поппера и др. [4]. Именно историко-логическая проблематика, что давно не является секретом для классической философии, составляет нерв и стержень проблемы научного способа познания.

Не являлось это секретом и для сторонников французской школы исторической эпистемологии, которые быстро обнаружили поверхностность рассуждений Т. Куна об истории науки [7]. С другой стороны, столь же абстрактно, как логика в неопозитивизме, в исторической эпистемологии понимается и сама история. Вопрос об основаниях науки, которая принимается в качестве очевидного социального и исторического факта даже в исследованиях таких мэтров «французского стиля», как А. Рей, Л. Брюнсвик, Г. Башляр и Ж. Кангилем [5], в ней принципиально не ставится. Именно поэтому французская школа, несмотря на критику «мейнстримного» позитивизма, которая во многом оказалась для нее конститутивной, выступила лишь в качестве «бокового ветра» для этого основного потока «нормальной» (в терминах Куна) философии науки. Это позволяет поставить проблему на уровне самого способа мышления и сформулировать императив преодоления стихийно-разумных форм, основанных на эмпиризме, через движение к сознательно-разумному теоретическому мышлению, которое, как показывает история мысли, находит свое кристаллизованное выражение в линии развития диалектики от Платона до Гегеля и Маркса.

Для сторонников этого последнего мыслителя, вопрос о связи философии и науки вообще превращается в один из критичных. Как верно замечает М. Щемек, отсутствие попыток осмысления науки в подлинно марксистском ключе, то есть как «своеобразного, исторически и культурно обусловленного типа познавательного поведения обобществленного человека» [6] ведет к некритическому заимствованию наличной (антидиалектической) теории «науки» и «научности», что в известных условиях ставит крест на попытках прорвать круг превращенных, ложных форм сознания. Редкий «официальный» марксист выходит за рамки сциентистского понимания «науки» и «научности», которые функционируют как формы идеологические (в смысле Маркса) [8]. Различение основных парадигм философии науки, которое предпринимает Щемек (сциентизм, позитивизм и «философия жизни») оказывается очень удачной логической перспективой для продуктивного осмысления «симптомов», как их называет сам польский мыслитель, которые представлены в вопросе о философском содержании науки и являются результатом невозможности философии выяснить нечто существенное о самой себе.

Но с Щемеком трудно согласиться, когда он объявляет разработанное классической философией понятие науки донаучным, имеющим лишь историческое значение. Не говоря уже о принципиально важном развитии понятия науки у Платона и Аристотеля, Бэкона и Локка, Декарта и Спинозы, следует подчеркнуть, что разработка проблем предмета и метода философии как чистой (абсолютной) формы науки находится в центре внимания представителей немецкого идеализма и составляет существенное содержание этого этапа развития исторической формы философии. Можно с уверенностью сказать, что сделанный в этой узловой точке «коперниканский переворот» в вопросе о научности не стал содержанием мыслящей способности даже многих специалистов-философов, не говоря уже о широком круге ученых вообще. Задумка и разработка науки как теоретической системы, проделанная Фихте до сих пор находится лишь в начальной стадии осмысления за пределами шаблонов, мистифицирующих его личность и наследие (одной из успешных попыток можно назвать книгу А. А. Иваненко [2]). Э. В. Ильенков, раскрывая вопрос о научности, далеко не зря предлагает ориентироваться на полемику Ф. Шеллинга и Г. Гегеля относительно ведущего способа сознания [3]. Эта полемика в снятом виде заключена в эволюции формаций духа до абсолютного знания, что показано в «Феноменологии». Это, а также эксплицированная собственная форма абсолюта, представленная в «Науке логики», способны дать будущему исследователю (независимо от предметной специализации, и даже — скажем острее — вопреки ей) главное — необходимые условия формирования универсальной мыслительной способности, которую Ильенков видел главной целью любого образования.

Но почему проблема понимания науки замыкается на проблему воспитания ума? Этот оборот мысли отнюдь не произволен. Потому, что все теоретические проблемы не только возникают из общественно-исторической практики человечества, но и «находят свое рациональное разрешение в этой практике и в понимании этой практики», как отмечает Маркс. Потому, что понимание он, вслед за Гегелем, справедливо провозглашает действительным лишь тогда, когда оно успешно проявляет себя в преобразовании мира, а не только лишь в объяснении его. Потому, что любое знание обнаруживает себя в бытии лишь как снятое в теоретической способности ее обладателя — ученого, активно преобразующего реальные формы действительности посредством ее идеальных форм. От завтрашнего ученого — сегодняшнего студента — зависит, станет ли наука непосредственной производительной силой, будет ли показана на деле мнимость спора «физиков и лириков», перестанет ли «научная рациональность» конфликтовать с «аксиологией». В практике, и только в ней лежит действительный смысловой центр тяжести всех дискуссий, возникающих по поводу и около философии, науки и их соотношения.

Поэтому-то поспешно объявлять наследие классической философии пройденным этапом. Ставший явным в XX веке разрыв между естественными науками и гуманитарными дисциплинами (философией, в особенности) и в неопозитивизме, и во французской эпистемологии, и в советском «диамате» было решено преодолевать через приобщение философов к «передовым достижениям» естественных наук. Мы, напротив, убеждены, что только глубокое освоение классического философского наследия широким кругом людей, для которых мышление вовсе не обязательно является профессией, способно качественно преодолеть этот разрыв. «Школа должна учить мыслить!» — скажем мы вслед за Ильенковым. Иначе в исторической перспективе шансов выжить у человечества просто нет.

### Литература

1. Анисов А. М. Что такое наука? // Вестник РУДН. Сер. Философия. 2011. No 3. С. 120–130.


2. Иваненко А. А. Философия как наукоучение: Генезис научного метода в трудах И. Г. Фихте. СПб.: Владимир Даль, 2012. 383 с.


3. Ильенков Э. В. Философия и научность / Ильенков Э. В. Идеальное. И реальность. 1960–1979. М.: Канон+РООИ «Реабилитация», 2018. С. 118–135.


4. Кун Т. Структура научных революций. М.: АСТ, 2003. 605 с.


5. Соколова Т. Д. Историческая эпистемология во Франции: к истории формирования дисциплины // Эпистемология и философия науки. 2019. Т. 56. No 1. С. 150–168.


6. Щемек М. Я. Познание как практика // Пропаганда: научно-популярный журнал. 2022. URL: https://propaganda-journal.net/10618.html (дата обращения: 06.05.2023).


7. Russo F. Épistémologie et histoire des sciences // Archives de philosophie. 1974. Vol. 37. No. 4. P. 617–657.


8. Siemek M. J. “Nauka” i “naukowość” jako ideologiczne kategorie filozofii / Racjonalność. Nauka. Społeczeństwo. Warszawa: Państwowe Wydawnictwo Naukowe, 1989. S. 13–29.