Михаил Быков, О. Седакова.

Дело в том, что факты современной научной теории (любой) — «теоретически нагружены». Это жаргонное выражение означает, что смысл факта в научной теории определяется самой этой теорией. Например, килограмм в ньютоновской теории — просто мертвая инертная масса, а в эйштейновской физике — релятивисткая масса, которая зависит от скорости. И логически они не совместимы. Я не буду здесь ссылаться на работы Куна, Поппера, Куайна, Фейерабенда, Рейхенбаха и Э. М.Чудинова, («Природа научной истины»). Примем это положение здесь как факт.

В физике это ничему не мешает. В физике нужно получить цифру, и сравнить с экспериментом. И если разные теории дают верные в этом смысле результаты, то выбирай любую. Но при чтении и понимании это положение имеет свой оттенок. Нам не важно, правильно-ли наша теория (грамматика) описывает факты. Нам важно, что именно думает и говорит автор. И если (наша) теория влияет на смысл высказывания автора, то это недопустимо.

Это имеет совсем не академический интерес. Меня привела в эту тему текущая дискуссия (широкоизвестная в узких кругах) об Аристотеле, как прото-феноменологе. Современные грамматики рождаются в пост-декартовском, европейском ньютоновом мире, и существительное в них — объект, а прилагательное — его свойства. Но это совсем не так в древнем мире. В древнем мире люди не знают об объектах, ни греки, ни китайцы, ни индусы, ни евреи, ни персы. Они не могут помыслить и увидеть объект, этому европейцев научил Декарт и его сподвижники. Но что они видят? Очевидный ответ — они видят событие.

Возьмем, казалось бы, простейшее слово — τράπε̂ζα, — trapedza, — см. наши трапеза, трапеция. Словарный перевод — «стол, обеденный стол». LSJ дает: «table, sg. fem — I. four-legged a table, esp. a dining-table». И. Х. Дворецкий, благодаря родству греческого с русским, дает интересующее нас значение с пометкой «перен»: «2) перен. стол, питание: τραπέζῃ καὶ κοίτῃ δέκεσθαί τινα — давать кому-л. питание и помещение (досл. принимать кого-л. столом и ложем)». Это значение обычно в практике русского языка: «И под каждым ей кустом / Был готов и стол и дом» (А. Крылов), «И стол один и прадеду и внуку (А. Тарковский)». Поэтому мы не можем его не выделить в отдельное значение, как пропускают его LSJ.

Не так давно в русском существовало слово «столовая», наравне с более древним словом «трапезная». При их сопоставлении русскоязычное ухо отчетливо слышит во втором их них время. Столовая — там где стоят столы, а трапезная — там, где трапезничают. То есть во втором слове отчетливо слышен процесс, то есть слышно время. Трапеза — событие, а стол — объект. Здесь мы, благодаря исторической толще нашего языка, наблюдаем более древнее состояние именования вещи — не объекта, но события.

Кстати, отсюда напрашивается вывод, что не только Аристотель, но любой древний грек, индус, etc — пра-феноменологи. Как и в какой форме — требует исследования.

А если в современном нам языке для некоего слова соответствующей древней аналогии нет? И современная лингвистика просто покажет значение существительного и прилагательного, как в «обеденный стол». Как можно восстановить исходное значение? Оно безвозвратно убито.

Конечно, речь идет не только о древнем греческом языке. А о любом древнем или ино-культурном. Да и вообще любом. Например, в японском прилагательные могут иметь смысл времени. Yasui — дешевый, yasukatta — был дешевым. То есть yasui — именно сейчас дешевый. Что останется от этого «сейчас» при обозначении слова как прилагательного? В индоевропейских языках смысл времени передают исключительно только глаголы. Разница — принципиальна. Дешевый и был дешевым — разница в том, что во втором случае при переводе добавлен глагол «был». А в японском глагола нет. Сказали что это слово — прилагательное, как это делает лингвистика, и потеряли смысл времени.

Как можно двигаться вперед на этом очень скользком поле не лингвистики, но герменевтики? Мне кажется, что только сравнивая высказывания в живой практике перевода. Многоязычные контекстные словари, предлагаемые Диглоссой — это аналог в герменевтике того, что в лингвистике является параллельным корпусом. А затем уже, получив не искаженный теорией массив данных параллельных фраз, можно сознательно использовать любую (лингвистическую) теорию, какая кому по душе. Если будет нужно.

Для этого в diglossa.js предусмотрена система плагинов. Я надеюсь, в скором, сравнительно, времени выйдет версия v.1.1.0, с механизмом подключения плагинов и с плагином для древнего греческого языка. А также некоторым количеством параллельных текстов Платона и Аристотеля и тематическим словарем лексики Аристотеля по материалам этих текстов.

Все вышесказанное вовсе не значит, что я как-то критикую лингвистику, или имею что-то против нее. (Я не говорю тут о сравнительно-историческом языкознании. Но только о теоретической грамматике, то есть моделировании живого языка. По-моему, это вообще разные дисциплины, но это другой вопрос). Совсем напротив. Для меня важно, чтобы не получилось как в том анекдоте: — дерьмо ваш Карузо. А ты слышал? — Нет, мне Рабинович показал схему обертонов его голоса. Лингвистика тем и опасна, что, как и всякая наука, верна. И не нужно преуменьшать степень опасности. Например, зачастую судьи требуют проведения «лингвистической экспертизы». То есть верят в существование некоего «научного смысла высказывания». А это само уже преступление против здравого смысла и статуса судьи. И разума как такового. То есть глупость.

Вот именно тем, что лингвистика — наука, и — верна, тем она и опасна. На таком фоне обсуждаемые здесь проблемы кажутся мелочью. Но только такое внимательное обсуждение на микро-уровне и может помочь справиться с этой опасностью, и ничто иное.

О. А. Седакова — … «поэзия — построение из слов, но не по законам языка». Но если такое построение возможно хотя бы где-то, в поэзии в данном случае, то следовательно, возможность его есть всегда и неизбежно, она задана нам как онтологическая возможность. При понимании любого высказывания. И предполагать свою предпочитаемую, привычную, удобную интерпретацию грамматики и вообще «теории языка» — значит отбросить эту онтологическую возможность. Впрочем, так поступает любая теория (и в физике, где угодно). Выдвинув теорию, мы в дальнейшем имеем дело уже с ее терминами. Иначе современная теория работать не может, тут лингвистика «не виновата». Но понимая автора, собеседника, мы обязаны исходить «не из законов языка», по Седаковой. Иначе можем и не понять — применив теорию, и убедившись, что она дает «правильный результат», у нас не остается зацепок для дальнейшего анализа, «истина уже обнаружена, эксперимент подтвержден, вопрос закрыт». Здесь рациональность просто опасна.

Язык не имеет законов, слово — событие, произнесение слова — поступок, а смысл слова — последствия поступка и ответственность. А теоретическая грамматика изучает рябь на воде. Это важно и нужно, но мне лично не интересно. Лингвистика — заложница своей рациональности. И может быть, diglossa.js сможет помочь с этой врожденной рациональностью лингвистики как-то справиться.